Алексей Кручёных. Поэмы. Фонетический роман. 1920–1940 - Алексей Елисеевич Крученых
тот
остатком горла
за люстренный
крючок
висит,
крутясь култышками,
железнокрестый
Густавхен Шнайс —
мир мёртвому…
…
А в далёком
потолке,
мокростюмкою
кап-коп,
хлепа-хлёп —
доильих слёзок всхлип…
…
Из болота на паркет
руку вы-до-ишь,
пальцы вы-со-сешь,
вы-вя-знул, сел —
опять утоп…
II
У-у-у-у…
на у-у-улицу-у —
скачусь —
ты-ся-ча ко-сты-лей в затрещину!..
За мной, геноссе,
рота протез.
Густавы, Фрицы,
Карлы, карлики,
калтушным табуном
облавой хлынем
на чистенький
Рейхстаг
на Фатербанк…
– Эй, вы, ногатые,
где косточки мои.
Я ссыпал вам их на проценты…
Плакаты прессы демоклятой
в глаза размазывали мне
тысячи на сто,
показывая ноги новые живей живых.
К чертям култышку,
Даёшь С В О Ю
жиром утоптанную ляжку…
…
Молчишь…
Трясёшься салом сейфа,
онкольной лихорадкой
марку в прах…
Довольно нам духлятины,
пришёл расчёт
монетой и кровью,
долларным животом —
ножом, ножом – жвах…
Хватайте кассы,
за каску Гинденбрюха
в слизь…
парадом
по желобам развесим
жёлтых депутатов,
национал-фашистов
и жирных шиберов
с дымящимся брюшком —
пускай коптят
кор-р-ронационной
плошкой
на бракосочетанье
фельдмаршал-президента
с республикою
сдохшей…
«Рассыпая[34] пышно бисер…»
Рассыпая[34] пышно бисер[35],
иду, возвышая свиней до себя!
Задравши голову —
по городу громкому
посреди[36] автомобилей.
И каждый лучший друг —
чушачий брат,
меня старается
подкараулить,
подкузьмить исподтишка[37]:
– Доверь до завтра,
мой милейший,
для подсмотра —
портрет смазливого соперника,
четырнадцать с полтиной
и самого себя
вполне душевно —
всё будет
возмещено
вчистýю[38],
в срок! —
– Верно?
– Верно?
Я ж нынче важный человек, —
ди-рек-тор
искусственных подмостков! —
Однако —
завтра – нет
и послезавтра – нет.
Сплошная ложь!
Директор
малокровной крысой смылся…
Второй уж год…[39]
А тут ещё
свиные[40] рыла
уставились со всех восьми сторон
и хрюкают цветливо
из уголка
и с потолка,
и шепчет лучшая подруга,
разогретая на вине:
– Приди к восьми,
я буду ждать
в единственном числе! —
Семиэтажно задыхаясь, —
горло глоткáми,
взлетаю, —
а там —
голодной щукой,
щурясь,
на сковородке наркотина
трепещет
юркий шахматист.
Ещё уездный Мефистофелюс
в насморке
лежит вразвалку,
пожимая
Юнонкин
белый бюст,
и обещает раскопать
издание в роскошном переплёте.
А лишь вчера
на этом же ковре
Юнушка со мной…
Ещё подушка
не оправилась.
О пакость,
о горе!..
Где мера мерзости преблюдеяния?![41]
Вы скажете:
– Всё это мелочи,
всё это суета! —
Но из-за этих мелочишек
погибли жалостно
и Лермонтов,
и Пушкин,
и Спартак!
(Я не хочу сказать,
что я издохну
на дуэли.)
И вот —
от сердца отлегло,
закусываю добрыми вестями!
Хвост дудкой,
и резво
кровь
бежит наоборот
от радости,
и локон трубочкой дымит.
Мои друзья —
на полный вес,
а мефистольный
поросёнок
летит с седьмого этажа
в нижеуказанное место —
в муру![42]
Директор
– кожаные брючки, —
услужливо[43]
вернул мне ордер сердца[44]
и четырнадцать рублей с полтиной
срочно – с автографом,
признавшись трогательно:
«Да, я чушка,
но это ничего
не означает,
тебе я предан
ос-но-ва-тель-но!»
А хрюкавшие гости
от неё
разогнаны
на все четыре части
и выброшены с потолка,
по лестницам
тормашкой
зрык.
Теперь,
приятными
приятелями окружённый,
на ковре
торжественно полёживаю
в отдохновенье
и грею плечи
около подруги
той, что 3-й год
была единственной, —
недостижимой —
достижимой и возможной.
И в комнату
проглядывает
бархатными лапками
благорасположенный
ко всем
(сановник) Скорпион.
Игра в аду
Варианты
«Игра в аду. Поэма вторая». Начальная страница черновой рукописи (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)
Мои поэмы будут бесконечны,
как самая изменщица игра,
и предаюся им легко, беспечно,
дымя до бледного утра.
Но, может быть, совсем не ладно?
Не надо делать так,
и, может быть, в награду
промолвят: он – большой чудак!
Наверно шутка очень остра…
Ещё не кончена игра,
и всем желаю я добра.
Опять[45] небрежно трепля дролю,
разятся чёрные средь склепов-зал,
сердца поют под канифолью,
азартом пышен карнавал.
Здесь дышат известью, горчицей,
нависли гроздья жаб, мокриц,
зверьё с железною ключицей,
венки из привидений, ведьм и небылиц.
Нетопыри торчат взамен гвоздей,
растёт крапива вместо роз,
и средь карбункулов-углей
коптят двух демонов всерьёз.
Чавкали залы сотней зубов
во всю ширину челюстей,
жевали одетых и без пиджаков —
косматых, горячих и жирных гостей…
Сама игра – не очень многословна,
игра – почти для дураков,
но режет быстро, поголовно:
«Даю – беру» – и труп готов.
Для страсти нет
